27 января 2026 года – 200 лет со дня рождения великого русского писателя Михаила Салтыкова-Щедрина, одного из бытописателей русской жизни, яркого сатирика, сумевшего, кажется, показать самую суть российской государственности.
Север.Реалии поговорили с современными писателями и политологами о том, почему Салтыков-Щедрин остается актуальным и сегодня, какая цитата из его произведений точнее всего отражает сегодняшний исторический момент, и в какой главе из его "Истории одного города" все сейчас оказались.
"История прекратила течение свое"
Александр Генис, писатель
Александр Генис
– Любимая цитата: "Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленях не могли". Любимая глава из "Истории одного города"– "Опись градоначальников". Мне видится в ней предшественница магического реализма Гарсии Маркеса. Щедрин так же искусно вплетает фантазию в обыденный контекст. Чего стоит маркиз Антон Протасьевич де Санглот, "летавший по воздуху в городском саду". Наверное, самая актуальная глава – "Войны за просвещение", где описывается подвиги любителя "движухи" Василиска Бородавкина. Там есть и такая фраза: "Цивилизацию эту, приняв в нетрезвом виде за бунт, уничтожил бывший градоначальник Урус-Кугуш-Кильдибаев". В этой же главе застряла сегодня вся воюющая страна. Знакомый пейзаж: "Войско было окончательно деморализировано. Когда вылезли из трясины, перед глазами опять открылась обширная равнина и опять без всякого признака жилья. По местам валялись человеческие кости и возвышались груды кирпича…"
Дмитрий Быков, писатель
Дмитрий Быков
– У Салтыкова-Щедрина – самая незаслуженная и ложная репутация, его всю жизнь представляли человеком чрезвычайно грубым и неприятным, сатириком, а он – тонкая и сентиментальная душа, выпускник Царскосельского лицея, поэт. "История одного города" – эпическая поэма. "Господа Головлёвы" – драма о семейном проклятии, роман семейного упадка с поэтическими высокими обертонами. И "Пошехонская старина" – чрезвычайно поэтическое сочинение. Всё это крик оскорбленной души, целомудренной, тонкой, отчасти инфантильной, которую оскорбляет всё, что она видит вокруг. Салтыков-Щедрин – человек без хобби, без увлечений. У Некрасова были карты и охота, у Тургенева охота и путешествия. А он ненавидел заграницу, карты считал пустой тратой времени, охотой не интересовался, был всю жизнь женат на женщине, которую очень любил. Он чистый писатель, идеалист, вечный, не смирившийся любитель прекрасного.
У меня всегда была любимая цитата на все случаи жизни: "История прекратила течение свое". И еще любимая фраза: "Путь из Глупого в Умнов ведёт через Буянов", но она, к сожалению, не вошла в окончательный текст. А законченную структуру этой книги Маркес потом перетащил в свою историю одного Макондо (вымышленный город из романа "Сто лет одиночества" – С.Р.). Люди из глубинки всегда знали, что их история временная, что на нее прилетит какая-то финальная катастрофа.
Размышления о Салтыкове-Щедрине неотделимы для Дмитрия Быкова с размышлениями о предопределенности российской истории.
– С самого начала ее население целенаправленно, самоотверженно гневило Бога. Это было попрание всех законов Божеских и человеческих, создание могучей и совершенно бессмертной, как оказалось, сатанинской секты – опричнины, занимавшейся бесцельными, только ради удовольствия, пытками, в которых достигла колоссального прогресса. Иногда побочным ответвлением взаимного мучительства становился запуск в космос ракеты, что тоже не сильно прибавляло гуманизма. Попутно выросли замечательные литература, балет, живопись. Но это было именно ответвление, а главный промысел – изобретательное лишение свободы, изобретательные пытки. – говорит Быков.
Он вспоминает и другого классика русской литературы.
– У Гоголя в "Страшной мести", куда бы ни скакал колдун, на всех путях могила, а потом он застывает, и могила сама ползёт к нему – это краткая схема "Истории одного города". Угрюм-Бурчеев тоже решает все законсервировать до предела: въехал в Глупов на белом коне, "сжег гимназию и упразднил науки", но все усилия приводят к тому, что законсервированный банк взрывается. Эсхатологизм русской истории почувствован очень точно. Ведь и Путин мог мирно законсервировать ситуацию на 20, на 60 лет. Нет, ему понадобилось начать войну, положившую конец русской цивилизации: прежнего отношения к России уже не будет. На наших глазах случилось Макондо – прилетел призрачный ветер и развеял страну. Это ощущение заслуженного апокалипсиса Щедрин нёс в себе.
Дмитрий Быков считает, что ещё недавно мы жили в пожаре, приключившемся в городе при губернаторе Фердыщенко, а сейчас живем в эпизоде, когда "оно пришло".
– Девяностые годы – это пожар: старое ушло, новое пришло. Там очень точно описана главная структура всех российских перемен – не оттого, что что молодёжь чем-то недовольна, либо выходят на улицы протестующие, как в Иране, а от пожара – старая конструкция сделалась окончательно нежизнеспособной и провалилась внутрь себя, как в 1917 году, как в 1985, когда она рухнула при первых попытках её перестроить. И сегодня никакие объективные обстоятельства ничего не меняют, всё расползается само. У Путина нет предпосылок потерять власть, он ее теряет потому, что система самоубийственно глупа. Это описано в "Истории одного города", когда органчик в голове Брудастого, с двумя фразами: "Разорю" и "Не потерплю", сломался и выдает уже только "плю". На этом и закончилась русская история.
"Через неделю… глуповцев поразило неслыханное зрелище. Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч… воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю... Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло... глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца. Оно пришло... В эту торжественную минуту Угрюм-Бурчеев вдруг обернулся всем корпусом к оцепенелой толпе и ясным голосом произнес: – Придет... Но не успел он договорить, как раздался треск, и бывый прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе. История прекратила течение свое". Михаил Салтыков-Щедрин, из "Истории одного города".
"Их начальство хуже, чем они сами"
Екатерина Шульман, политолог
Екатерина Шульман
– Салтыков-Щедрин – автор с крайне своеобразной, я бы сказала, патологической фантазией, его образы столь же зловещие, сколь и незабываемые. Вот это, наверное, следует отнести к достоинствам романа, а не так называемую актуальность. "История одного города" сатирически описывает и пародирует историю России с древнейших времён, через петровские времена, эпоху дворцовых переворотов, так называемого женского правления – до Александра I и Николая I. Заканчивается она на персонаже, который очевидным образом основан на Аракчееве, но также имеет черты и самого императора Николая Павловича. Автор, очевидно, имел в виду сатирическое изображение исторических процессов через уменьшение их масштабов, когда происходящее с огромной империей описывалось в виде происходящего с маленькой деревней или городом – как в пушкинской "Истории села Горюхина". При этом, его второй образец, сказки о глупцах – вообще, распространённый жанр, особенно в средневековье – про людей, которые делают всё не так: черпают воду решетом, корову на крыше пасут, чтобы она там траву поела, и прыгают с той же крыши в собственные штаны.
"А глуповцы стояли на коленах и ждали. Знали они, что бунтуют, но не стоять на коленах не могли. Господи! чего они не передумали в это время! Думают: станут они теперь есть горчицу, - как бы на будущее время еще какую ни на есть мерзость есть не заставили; не станут - как бы шелепов не пришлось отведать. Казалось, что колени в этом случае представляют средний путь, который может умиротворить и ту и другую стороны". Из "Истории одного города"
По словам Екатерины Шульман, одна из самых знаменитых цитат про бунт на коленях ее, скорее, раздражает.
– Ею пользуются, чтобы обесценить любые проявления протеста, которые не выражаются в том, что протестующие убили всех, кто не протестует. Поскольку таких форм протеста в реальной жизни не бывает, то этот замечательный абзац можно приклеивать к любому новостному сообщению. Есть не менее аппетитный пассаж про повара, который жуёт таракана, но не глотает его, образ, крайне характерный для Салтыкова-Щедрина – в высшей степени мизантропического автора.
"Бывало, попадётся барыне таракан в супе, призовёт она повара и велит того таракана съесть. Возьмёт повар таракана в рот, видимым образом жуёт его, а глотать не глотает. Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали". Из "Истории одного города"
– Вообще существует такая иллюзия, что сатира должна быть смешной. Салтыков-Щедрин совершенно не смешной. Но я люблю больше его "Пошехонскую старину" и "Господ Головлевых" – беспросветные произведения, реалистические. Его русский язык – это вневременное достоинство его текстов. Щедрин, как и Гоголь, обладает искусством говорить при помощи междометий, не вполне законченных фраз, того, что применительно к Гоголю Набоков называл плевелами речи. Из этой сорной травы языка он создаёт картину, которую видишь собственными глазами, в этом обаянии, мне кажется, его мастерство как писателя.
Что касается того, в какой главе "Истории одного города" мы сейчас живем, то тут, полагает Шульман, все описано уже на первых страницах.
– Наибольшую печаль вызывает не столько описание сменяющихся градоначальников, из которых ни один не похож на человека, сколько самое начало. Эти несчастные глуповцы идут куда-то через лес и через болото искать себе князя. Зачем он им понадобился? Они бунтуют против власти, но бунт состоит в том, что они всё время скидывают друг друга в реку, пока кто-то не говорит – мы так всех перетопим, а толку не добьёмся. Это люди дикие, склонные к насилию и светом просвещения не проникнутые, но их начальство хуже, чем они сами. Под руководством этих сменяющихся градоначальников жизнь их становится более дикой, чем они могли бы устроить сами. Нашим современникам вечно кажется наиболее актуальным градоначальником Угрюм-Бурчеев, который Аракчеев, на котором "история прекратила течение своё". Вот, кстати, вариант конца истории, альтернативный Фукуяме. У Угрюм-Бурчеева своя придурь, но он – великий упорядочиватель и строитель военных поселений. Это не похоже на тот чавкающий хаос, который организует наше начальство. Я бы присмотрелась, скорее, к Василиску Бородавкину. Во-первых, он дольше всех правил. И обратите внимание на его поход, как мы бы сейчас сказали, геноцидальную кампанию против трех слобод, с непонятной целью, но зато понятен результат: тотальное уничтожение.
"В первый поход Бородавкин спалил слободу Навозную, во второй – разорил Негодницу, в третий – расточил Болото." Из "Истории одного города"
– Но что отзывается в самом сердце, так это способ администрирования, в ходе которого он уничтожил 33 деревни, при этом взыскав 2,5 рубля недоимок. От этой несоразмерности потраченного ресурса и приобретённой выгоды слёзы на глаза наворачиваются. Он очень энергичный администратор. Правда, громко орёт, в отличие от наших, у которых ор представляется специально нанятым людям в телевизоре. Но, тем не менее, взирает "с полными слез глазами, на синеющие вдалеке византийские твердыни" – то есть имеет геополитические амбиции. И вообще, прозрачный, светлый взгляд Василиска – в этом что-то слышится родное.
"Глуповцы думали, что градоначальник едет покорять Византию, а вышло, что он замыслил покорить их самих…" Из "Истории одного города"
"История повторяющихся бедствий"
Ольга Романова, журналист, писатель
Ольга Романова
– Я оживила в памяти Салтыкова-Щедрина, и у меня сложилось полное ощущение, что я читаю новый учебник истории. При этом, нас учили в школе, что главное действующее лицо истории – народ. Ох, и не любил Салтыков-Щедрин народ! Мне это почему-то напомнило оперу "Золотой петушок", где народ тоже представлен в очень некрасивом виде. Кстати, они ровесники, город Глупов и эта опера. Народу там всегда нужен начальник, царь, и что бы он ни делал, всё равно он хорош. И, конечно, мы сейчас живём в совершенно понятной стадии – Угрюм-Бурчеева, очень узнаваемой. Типы власти меняются или нет, а роль народа вообще не меняется никак. Это такой учебник по устройству несвободы, и это не о начальниках, а о механике власти, которую всё-таки создаёт народ. А власть воспроизводит глупость народную.
Есть такая цитата у Щедрина, что история города Глупова – это "история повторяющихся бедствий". Ну, это же и есть история России. Мы иногда не осознаём, что цитируем Щедрина. Например, про органчик вместо головы, или "сжег гимназию и упразднил науки". Или когда глуповцы идут искать себе князя – это же из летописи, опять же про нас. Или "От него кровопролитие ждали, а он чижика съел" (из сказки "Медведь на воеводстве" – С.Р.) Но самое главное– "народ был кроток и терпелив". Вот они, наши скрепы-то. Да, терпение адское. Спрашивают: "Когда же, когда же будет восстание?" Не будет восстания. Народ кроток и терпелив.
"Неизреченная бесстыжесть"
Виктор Шендерович, писатель
Виктор Шендерович
– Актуален ли сегодня Михаил Евграфович – это самый смешной вопрос, который можно придумать. Щедрин в России актуален всегда. Он именно что русский писатель. Чехов, Достоевский, Толстой принадлежат миру – они писали о человеке вообще через русского человека. Щедрин – русский писатель, он совершенно не переводим на языки мира – не по стилю, не потому, почему плохо переводим Платонов или Бабель. А потому что Порфирия Петровича легко представить комиссаром парижского арондисмана, парижский Раскольников – никаких проблем. Или чеховские три сестры, всё абсолютно универсально. И Толстой универсален: влюблённый Левин, Николенька Ростов: драма, любовь, страдания, философия. А Щедрин по своей жёсткой привязанности к маразму русской общественно-политической жизни, к метафизическому феномену неизменяемой политической России – плохо переводим. Да, слова перевести можно, но как понять Угрюм-Бурчеева?
"Он был ужасен; но, сверх того, он был краток и с изумительною ограниченностью соединял непреклонность, почти граничившую с идиотством… Совершенно беззвучным голосом выражал он свои требования и неизбежность их выполнения подтверждал устремлением пристального взора, в котором выражалась какая-то неизречённая бесстыжесть. Человек, на котором останавливался этот взор, не мог выносить его. Рождалось какое-то совсем особенное чувство, в котором первенствующее значение принадлежало не столько инстинкту личного самосохранения, сколько опасению за человеческую природу вообще…" Из "Истории одного города"
– Из любимого, из "Современной идиллии" – это как персонаж по имени Очищенный говорит: "Знал я, сударь, одного человека, так он, покуда не понимал – благоденствовал; а понял – удавился!". Или: "Жизнь наша здешняя подобна селянке, которую в Малоярославском трактире подают. Коли ешь её с маху, ложка за ложкой, – ничего, словно как и еда; а коли начнёшь ворошить да разглядывать – стошнит!" Салтыков-Щедрин ворошит и разглядывает эту селянку, которую мы едим с маху и уже не разбираем вкуса. Он писатель невероятно мощный и в каком-то смысле самый честный человек. Достоевский начинал как петрашевец, а закончил в политическом смысле мы знаем как. А Щедрин начинал как социалист, последователь Сен-Симона, и умудрился прожить жизнь, не потеряв идеалов социализма с человеческим лицом прогресса до последних дней. Он на своих постах воевал с косностью, с азиатчиной, со взятками – и потерпел поражение. Он ведь не брал взяток и не давал брать взятки вокруг себя – был настоящим врагом системы. Быть крупным чиновником в России и парализовать дачу взяток – это диверсия.
И в этом сражении с системой писатель проиграл, напоминает Шендерович.
– Он воевал как чиновник, потерпел поражение, был сослан в Вятку. Это столица русской сатиры, это и есть город Глупов, там была написана "История одного города", и там же, только не в ссылке, а в эвакуации, Шварц писал "Дракона". Салтыков-Щедрин был санитарной инспекцией, которая день за днём приходит в этот трактир и говорит: "Вы это едите, и вам даже нравится. Но это дрянь". И, конечно, он не мог не раздражать. Неслучайно в хрестоматиях он стыдливо представлен как борец с царским режимом, как Грибоедов. Это как бы про пороки царского режима. А это про нас, вот они мы, фердыщенки и прыщи любого начальника российского. Он всю жизнь продолжал кричать криком о привычке к антисанитарии, пошлости, воровству, подлости. И вот уж кого можно в России открывать, как абсолютно сегодняшний материал. С ним можно прокомментировать новостную ленту любого воровского, преступного, азиатского дня.
В какой главе "Истории одного города" мы сейчас живем? Ну, взгляд Угрюм-Бурчеева, которого никто не мог выносить из опасения "за человеческую природу вообще", и вот эта неизреченная бесстыжесть – это, пожалуй, абсолютное описание дорогого Владимира Владимировича. Неизреченная бесстыжесть. Хотя в случае Путина уже вполне изречённая.
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин родился в 27 января в селе Спас-Угол (Тверская губерния) в дворянской семье, в 1844 году окончил Царскосельский лицей, где и начал заниматься литературой. В 1848 году за вольномыслие, обнаруженное в его первых повестях, был сослан в Вятку, где служил правителем губернаторской канцелярии и исполнял другие должности. По окончании ссылки продолжал служить, был даже тверским и рязанским вице-губернатором, совмещая службу с литературными трудами. В разные годы редактировал журналы "Современник", а также "Отечественные записки", закрытие которых стало дня него тяжелым ударом. Самые известные произведения: "Господа Головлевы", "История одного города", "Пошехонская старина", сказки ("Карась-идеалист", "Медведь на воеводстве" и другие). Салтыков-Щедрин умер 10 мая 1889 года в Петербурге.