18 марта – день рождения художницы Нины Железняк (1915—1996). Она пережила репрессии, едва не погибла от голода во время войны, ей долгие годы разрешалось рисовать только портреты вождей. Но она сумела запечатлеть в своих картинах старинный город на севере России, в который ее сослали, и который стал ей по-своему родным.
Из воспоминаний Нины Железняк:
"В Вологду приехали ночью. Всех по выходе на платформу заставили присесть на корточки. Так и сидели, пока не подошли грузовики. Увидела здесь и отца. Повезли в тюрьму. Сначала нас запихали в комнатку какого-то деревянного дома, где продержали до утра. Народу – уголовниц – было много, и я впервые в жизни заснула, стоя на ногах.
В камеру пересыльной тюрьмы отправили, когда стало светло. Там были нары и деревянный пол, чему я удивилась. Из-под нар вылезли две молодые женщины и позвали меня. Единственные здесь "политические", они очень хорошо меня приняли, налили кипятку с апельсиновой коркой, уже сильно выжатой (другой, увы, не было). Одна из репрессированных вологжанок оказалась женой руководителя джаз-оркестра, другая – из служащих. Не знаю, что с ними стало потом".
Так начинался вологодский маршрут художницы Нины Железняк. Основная часть ее работ и сейчас хранится в местной областной картинной галерее.
"В камере стоял отчаянный рев"
Нина Железняк (в девичестве – Боруцкая) родилась в 1915 г. в Москве. Отец ее был художником-любителем, а сама она получала профессиональное образование, училась в изостудии, в 1937 году ее приняли на подготовительное отделение графики ИЗО-института – и вскоре арестовали. Причин для ареста тогда не требовалось. В данном случае более чем достаточно было того, что сводная сестра Нины в 1924 году вышла замуж за итальянца.
"...Пришли в ночь со второго на третье декабря 1937 года, кажется, трое, обыскали обе комнаты и увезли папу и меня на улицу Дзержинского. Как пережила мамочка эту страшную ночь!.. На Лубянке меня обыскали, сняли отпечатки пальцев, сфотографировали (я старалась улыбаться) и отправили в камеру с нарами, где содержалось более сотни женщин…," – пишет Нина Железняк в своих воспоминаниях.
Она запомнила в мельчайших деталях все, что с ней происходило в тот день: "Сначала, как всех вновь прибывших, меня отправили под нары, потом – когда освободились места – перевели наверх. Я убивалась и плакала сутки, затем стала наблюдать окружающих. Вдоль трех стен и посередине камеры на нарах лежали или сидели женщины… и раскачивались: вперед, назад. Немного знакома мне по Кустарному музею в Леонтьевском переулке была продавщица лаковых изделий… Эту женщину посадили за связь с иностранцами, которые с ней знакомились, покупая изделия; ей дали пять лет ссылки и Казахстан".
А еще в ее камере оказались беженки из Польши, артистки Еврейского театра, арестантки из Латвии. Последние, вспоминала Железняк, держались несколько особняком:
"Перед одной из своих женщин они преклонялись, она как бы возглавляла их. Мне сказали, что это – крупная профессиональная революционерка, прошедшая многие тюрьмы в Латвии. Когда нас приводили в большую общую уборную, где было …штук пятнадцать унитазов и несколько умывальников, эта женщина раздевалась и обтиралась ледяной водой, делала гимнастику".
До ареста Нина часто бывала в Музее изобразительных искусств им. Пушкина – рисовала этюды с греческих скульптур. В одной из арестованных она узнала сотрудницу музея. "Сразу заметила ее зеленую шерстяную кофту, в которой она постоянно ходила... Взгляд у нее рассеянный, как бы в себя, ее мне было особенно жаль. Она буквально с ума сходила, так как дома остался (по ее словам, "как ребенок") старый ученый – муж. "Он пропадет без меня, у него никого нет!" – горевала она. У нее оказались родственники в Европе, и она была уверена, что получит десять лет".
Еще одна из сокамерниц "прошла вместе с мужем, командиром Красной Армии, всю гражданскую войну. Гибкая, смуглая, зеленоглазая казачка, она была единственной из заключенных, которую бил следователь. Лицо …в синяках. Ей предъявляли сообщность с врагом народа – мужем и говорили, мол, "не может быть, что она лишь постельная принадлежность мужа". Женщина боевая …в ответ ругалась, видимо, отвечала следователю как надо".
Когда в камеру привели 14-летнюю девочку, по слухам, дочку бывшего друга Сталина, Енукидзе, все были потрясены. Ее опекали как самую младшую. Опытные арестантки предполагали, что где-то рядом держат и ее сестру. Старым тюремным способом – перестукиванием по батарее – узнали, что она в соседней камере. Женщины так плакали, вспоминала Железняк, что "смотрительница ворвалась в камеру, схватила Енукидзе и уволокла ее" – а плач еще долго не утихал.
Как-то, пишет Железняк, при выходе в тюремный двор женщины столкнулись с толпой мужчин, возвращавшихся с прогулки, и кто-то узнал своего мужа: "…они бросились друг к другу – стража растащила их... Плач подхватили женщины, в коридоре стоял просто отчаянный рев. Как электричество прошло... Нас загнали обратно в камеру, лишили прогулок; долго никто не мог успокоиться, как и при плачущем голоске девочки Енукидзе".
Вспоминает Нина и "партийку со стажем" Амалию, которая "высказала мысль, что в ЦК происходит какое-то вредительство (модное тогда слово). "Не может быть столько врагов народа!"
"Лежали в ряд на нарах"
После Лубянки Нину перевели в Бутырскую тюрьму. "Лежали в ряд …на нарах (как и на Лубянке), но электролампочки, очень яркие, спускались низко, и было плохо спать. До сих пор не могу засыпать при электрическом свете и не люблю узких переходов во дворе, если не видно выхода... Кроме того, в Бутырке негде было ходить, так как нары, упиравшиеся в ниши, с другой стороны доходили почти до самой стенки", – вспоминала в своих дневниках Железняк.
Большинство женщин, с которыми она сидела, получали годы лагерей и расстрельные приговоры. Нине невероятно по тем временам повезло: после месяца тюрьмы ее, как СОЭ (социально-опасный элемент), приговорили к 5-летней ссылке в Вологодской области. Ее отца сослали туда же, об этом она узнает уже в Вологде.
По дороге в ссылку она увидела на набережной вереницу женщин с детьми под конвоем: "это были семьи репрессированных или расстрелянных украинцев, которые направлялись на жительство в дальние леса, где они должны были строить себе бараки и работать. Смотреть на эту вереницу несчастных было тяжело. Жители носили им пироги".
Сначала они с отцом оказались в селе Шуйском Вологодской области. Летом 1939 года к Нине на месяц приехала мама, Вера Михайловна (бывшая к тому времени уже в разводе с отцом), и Нину поразила худоба и седина этой 50-летней женщины: "Глаза были несчастные, никогда не улыбалась". Чтобы привезти им деньги, ей с великим трудом удалось продать кое-какую мебель – "комиссионки в те страшные годы были переполнены".
В начале 1941 года Нине с отцом разрешили перебраться в Вологду, весной туда к ним приехала и ее мать.
Когда началась война, отца Нины снова арестовали и присудили стандартные в те годы 10 лет без права переписки. Позже они узнали, что такая формулировка означала – расстрел. "Несчастный отец, с его крепким физическим здоровьем и неуемным жизнелюбием, он мог бы прожить долго!" – пишет Нина Железняк в своих дневниках.
"Была так голодна, что сгрызла ворону"
В Вологде она устроилась работать ретушером-портретистом в артель фотопарикмахеров, рисовала гуашью плакаты с газетных сатирических рисунков и портреты вождей. "7 Ноября. За портрет вручили буханку хлеба, незабываемый момент!" – писала она в дневнике.
Но вскоре ее послали на торфоразработки, а затем на оборонные работы на станцию Дикая. "…Траншеи пришлось не копать, а бить кувалдой по лому, чтобы вырыть землю. Спали в больших бараках. По радио слышали, что немцы уже подошли к Москве. Однажды мимо Дикой проходил товарный поезд, остановился, везли арестованных из Ленинграда. Они имели страшный вид, умоляли поделиться хлебом. Я выходила из столовой, у меня была под мышкой сэкономленная буханка. Думая об отце, сунула ее одному из несчастных, он мне кинул кирзовые сапоги, поезд двинулся..."
У мамы, вспоминает она, от дистрофии пошли по телу нарывы, стали пухнуть ноги. К весне 1942 года она слегла.
"…она очень просила кусочек белого хлеба, но санитарка сказала, что надо ждать часа завтрака... Потом мама начала кричать от боли, кричала сорок минут, никто не помог, потом скончалась. Я нашла ее совсем раздетой во дворе сарая на досках. Сказала, что пошла за одеждой, буду хоронить. (Умерших эвакуированных обычно свозили в общую могилу.) Мы пришли с хозяйкой одеть мамочку в единственное сносное платье – темно-синее с мелким белым горошком..."
У Нины от голода тоже стали распухать кисти рук. Но она не перестала рисовать. Спасением стали поездки по деревням.
"На возвышении за ручьем увидела я красивую деревню с действующей церковью и десятком домов. Села с этюдником против самого богатого дома, стала писать красками. Вышла дородная хозяйка, пригласила к себе; я пообещала отдать ей картинку. Она выставила мне чугун картошки, творог, молоко, затем самовар и мед, дала даже кусочка два хлеба. Для меня это был волшебный пир".
Но чаще всего она предлагала хозяйкам писать по фотографиям портреты их мужей и сыновей, воюющих на фронте.
"Взяла я у женщины карточку сына-фронтовика… Собрала в этой деревне… Николо-Пенье (от слова пень) еще три карточки – так что через неделю обратно тащила целое богатство; кто-то просил заменить хлеб частично молоком, взяла и молока, а изо ржи дома приготовила кашу в русской печке... "
Но бывало и по другому.
"В одной из деревень я не смогла унести кило четыре гороха и оставила в избе бедной женщины, заплатив ей за ночлег. Как же было мне обидно, что она съела весь мой горох за неделю. Я вернулась за ним, а там ничего уже не было. А ведь как трудно мне было добираться до деревень через сугробы снега, в морозы!... Я тогда была настолько голодна, что как-то сгрызла павшую ворону, предварительно сварив ее в чугунке... Но мяса в ней не было, одни жилы..."
Ленин по 15 рублей
"В те страшные голодные годы после гибели родителей я была совершенно сломлена духовно. Отдушиной являлись поездки в деревни, общение с природой, которая давала силы и успокоение, хотя бы на недолгое время. Но в дальнейшем судьба оказалась ко мне милостивой: я встретила свое спасение в лице замечательного человека – писателя Владимира Железняка".
Это был его литературный псевдоним. Он был сыном царского сенатора Степана Белецкого, казненного чекистами в 1918 году, а по матери – потомком поэта, героя войны 1812 года Дениса Давыдова.
Владимир был арестован в 1935 году, в том же году осужден по самой распространенной для политических 58 статье.
Из обвинительного заключения:
"Белецкий утверждал, что крестьянство разорено и озлоблено против Советской власти, а рабочие запуганы репрессиями. Часто Белецкий говорил о ненормальном положении в литературе: „Цензурными условиями и директивами партии подавлено свободное творчество писателя. Писать можно только в стиле казённого оптимизма. Мы живём в эпоху реакции, в царское время не было таких репрессий“. В связи с убийством Кирова Белецкий говорил, что это приведёт к тому, что расстреляют сотни неповинных людей. Белецкий распространял версию, что убийство Кирова не случайное явление, члены партии, совершившие революцию, в борьбе за власть стали уничтожать друг друга…"
Познакомилась она с ним в Вологде в 1943 году, оказавшись в доме, где ссыльный писатель снимал маленькую каморку.
"…Мне запомнилось, как Владимир Степанович чистил крохотные, с ноготь, картофелины, которые лучше было бы сварить в кожуре. Он делал это так старательно и изящно, что я вдруг почувствовала нежность к этому человеку", – вспоминала Нина Железняк.
В марте 1944 года он стал ее мужем.
"Со старой квартиры, – вспоминает Нина Железняк, – я перед этим привезла шуйский сундук, который поставили в угол вместо его раскладушки, вещей никаких не было у обоих. Я ходила в какой-то рухляди, на ногах – мужские бурки, сзади в щели из подошвы вылезала подложенная солома, на голове шапка-кубанка. Видик был – ой-ой! И Володе из всех родных только двоюродная сестра Таня Дуроп послала в Вологду синее байковое одеяло (которое я до сих пор храню) и кое-что из одежды".
Когда война закончилась, и музейные залы вологодского Кремля освободили от госпиталя для раненых, Железняку предложили создать здесь отдел истории и дали комнату в башне старинной Цифирной школы Кремля – там и поселилась молодая семья. В комнате была только голландская печка с плитой, зато одно окно выходило на Софийский собор, два других – на Соборную горку и реку Вологду.
Он зарабатывал в музее и газетными статьями, она писала портреты Ленина, Сталина, членов Политбюро, потом школы стали заказывать ей портреты писателей-классиков и ученых. Выгоднее всего, вспоминала Нина, было рисовать Ленина – за него платили 15 рублей, а не 5, как за портреты других вождей. Работу принимал худсовет, затем цензор. "Только через несколько лет я научилась писать портреты быстрее. И у меня после сдачи их в конце месяца оставалось свободных дня два-три, которые я использовала для творческой работы", – писала Железняк. В эти свободные дни они рисовала для себя: натюрморты, портреты, бесконечные нежные пейзажи родной уже Вологды. А еще записывала рассказы мужа, которые еще долго никто не будет публиковать.
Владимир познакомил ее со многими своими коллегами.
Вот отрывки из письма Железнякам замечательного писателя, также пережившего репрессии и ссылку Юрия Домбровского, с которым Владимир в 20-е гг. учился на ВГЛК (Высшие гослиткурсы). Их связывала многолетняя дружба.
"Дорогие Железняки – простите, что несколько запоздал: лежал в травмат. отд. с переломом руки чуть ниже плеча – он у меня эпифасный винтообразный. Так что сейчас я похож грудью и рукой на каменного командора и так прохожу 4 месяца, а там, может, и "ризать" придется. Вот такие-то подарки посылает судьба на 68 году жизни.
Что писать о себе? Буду работать над исторической повестью, и добро бы мой герой был Шекспир, а то Добролюбов! Тут "на пятак не разгуляешься", как пишет Бунин...
Ты интересуешься царями: простирается ли этот интерес и на Н. II? Я пришлю тебе мой перевод с английского о судьбе (его) жены и дочек. Выходит, что они были перевезены в Псков, жили там под охраной (много Свидетелей) и потом были вывезены в Москву. Это почерпнуто из дела, хранящегося в одной из библиотек. Или тебе это ни к чему?...
Уж второй год (встань!) пробую сдать в печать книгу рассказов 18 л. Все согласны, все заверяют, и ничего не делается...
Ладно, кончаю, обнимаю, Юрий. Твоей очаровательной жене целую ручку. Ю."
И сверху оборотной страницы, перевернув ее "вниз головой", автор дополнил: "Очень, очень благодарю за "Завтрак". Жаль, что цвета приходится угадывать. Прекрасно".
Приписка эта объясняется тем, что ранее Железняки с письмом послали Домбровскому черно-белую репродукцию картины Нины "Полдник в лесу".
Нина Железняк умерла в 1996 году, на 12 лет пережив мужа. Детей у них не было.
"Давайте не дадим забвению случиться"
Вологодская художница-реставратор Анна (мы не называем фамилии собеседников в целях их безопасности) несколько лет назад восстанавливала две послевоенные работы Нины Железняк.
– И по этим работам видно в какой бедности она жила. Я реставрировала ее волшебный автопортрет в зеленом берете – совсем крошечный, написан поверх другой работы, потому что у нее, конечно, не было денег на нормальные холсты. Ещё я реставрировала портрет её мужа. А перед этим прочитала ее воспоминания... Реставраторы знают, что, когда ты работаешь над картиной художника ты чувствуешь в каком состоянии он это писал. А еще и моя мама мне рассказывала про нее. Что из-за клейма ссыльной у нее не было заказов, которые ее коллеги получали через Союз художников. Не было возможности выставляться. Какое-то время она могла зарабатывать, только рисуя портреты вождей, да еще подписывать пожарные краны: ПК, номер такой-то и всё. Долгие годы не мог добиться публикации своих текстов и Владимир Железняк. При этом, мне кажется, после войны в Вологде им было лучше , чем в столице, они не стремились в Москву, понимая, что там им было бы опасней, а тут в провинции можно было как-то укрыться.
Вологжанка Наталья рассказывает, что в молодости ее мама жила рядом с Ниной Железняк:
– Картину с видом на Красный мост Нина Витальевна писала из своего дома, и на ней краешком попадает мамин дом, бывший дом ее прадеда Сотникова, отобранный после революции, где они ютились и бедствовали в одной маленькой комнате, сейчас на этом месте Галерея "Красный мост".
Мама Натальи вспоминает:
– Будучи студенткой, я зарабатывала на жизнь, позируя художникам. Это было в начале 60-х. А почти через 30 лет я случайно попала к Нине Витальевне в гости, она меня узнала, она, оказывается, была среди тех художников, которым я в юности ради подработок позировала. И у нее сохранился мой графический портрет на простой бумаге, она мне его подарила. Очень интересно было посмотреть на себя молодую. А Нину Витальевну я помню в ее поздние годы – она скромно одевалась в какие-то закрытые сарафаны, блузки. И улыбка ее запомнилась – такая добрая. В наших семьях сохранились ее работы. У меня висит картина "Маки и ромашки", у дочери – натюрморт "Ромашки".
Вологодская журналистка Юлия Арсеньева уехала из родного города и из страны уже почти 10 лет назад.
– Еще когда мы жили в Вологде, мой приятель, любивший живопись, принес мне картину в некрашеной раме и сказал: "Это вологодская художница". Я тогда была молодая и глупая – ну, художница и художница, – вспоминает она. – Потом я всё-таки решила узнать, кто это. Полезла гуглить, много нашла интересного, а главное, дневники ее прочитала, совершенно потрясающие. Я поняла, что это и моя личная история тоже. Всего, что описано в ее дневниках художницы и на ее картинах – для меня родное и понятное.
Картина Нины Железняк, подаренная Юлии приятелем, называется "Лыжники на реке".
– Я вижу тут Вологду 1994 года. Вот Октябрьский мост, вот церкви Димитрия Прилуцкого на наволоке и Успения Богородицы с колокольней. Вот группа лыжников на реке. Женщина на переднем плане в синей куртке с красными вставками на рукавах. В это время полгорода носило такие куртки. Их продавали по товарным талонам в универмаге.
Вижу обычный серый, унылый зимний вологодский день, каких в моем городе гораздо больше, чем солнечных. 94 год. Папа еще жив. Моему сыну 4 года. Я, наверное, еще работаю на телевидении или уже в газете…..
Все картины Железняк – очень близки мне. Я знаю эту географию, знаю, как пахнет снег на реке, как были одеты эти лыжники, я это всё чувствую, это такая магия... Я, вообще, как-то очень близко к сердцу приняла и саму судьбу этой очень неплохой художницы и тихого смиренного человека – незаметно страдавшего и уходящего в забвение сейчас. Давайте не дадим этому забвению случиться так быстро, – говорит Юлия Арсеньева.